civil_disput (civil_disput) wrote,
civil_disput
civil_disput

Categories:

Зарезать родину листом бумаги. К истокам диссидентства

...Те деятели культуры, которые открыто солидаризировались с Синявским и Даниэлем и направляли в Президиум XXIII съезда КПСС, в Президиум Верховного Совета СССР письма в их поддержку – в том числе, К. Чуковский, И. Эренбург, В. Шкловский, Р. Плятт, А. Арбузов – также были советскими людьми, но они, очевидно, не были согласны с единомыслием.

После критики Сталина, а затем и критики Хрущева, после критики экономической политики и критики реформы этой политики – о каком единомыслии в принципе могла идти речь?

К началу процесса Синявского и Даниэля советское общество избавилось от угрозы неминуемой войны или внутреннего конфликта, вызванного бедностью. Это был удобный для верхов исторический момент, чтобы начать серьезный процесс, но не судебный, а иного рода. Процесс созидания советской культуры: не той, разумеется, которую до сих пор «творили» чиновники сверху. На смену этой временной конструкции должна была когда-то прийти более фундаментальная живая культура, воспринимаемая как нечто созданное самим народом. Разумеется, такая культура не могла возникнуть по приказу. Ее возникновение неизбежно должно было выглядеть как столкновение мнений, талантов, отсев неудачных форм.

По-видимому, все потенциальные неудачники в этот исторический момент одержали верх над здоровыми силами общества. Получилось так, что советская культурная общественность или сама себя с удовольствием высекла, или не смогла настоять на том, чтобы верхи перестали ее с удовольствием пороть.

Однако поражение меньшинства, настаивавшего на «разномыслии», не сделало это меньшинство сектой отверженных.

Эффект от дела Синявского и Даниэля наложился на утрату доверия к власти в целом: сначала в наиболее культурных слоях советского общества, которые, не составляя статистического большинства, были численно достаточно велики, чтобы власть не могла высечь абсолютно всех.

И то, что представители этих слоев уже не боялись выступать открыто, должно было привести советскую власть, ее руководителей к мысли о никчемности этой затеи с новым «единомыслием», еще более искусственным, чем прежнее, которое, по крайней мере, можно было объяснить суровыми условиями классовой борьбы.

Осудив Синявского и Даниэля, советская власть не одержала победы над умами деятелей культуры, а следующий раунд борьбы за единомыслие показал неустойчивость жесткой линии. Ее противниками оказались влиятельные представители политической элиты, в частности, друг Брежнева, министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков, выступивший с резкой критикой действий КГБ в отношении А. Солженицына.

Стратегия конструктивного разномыслия – если бы она была выбрана брежневским руководством – могла и должна была свести дело к дискуссии по поводу исторической роли Сталина.

Более привычная стратегия единомыслия не предполагала самой возможности такой дискуссии. В рамках такой стратегии прав мог быть кто-то один: или Сталин, или Хрущев; или Брежнев, или Солженицын.

Разномыслие возвысило бы логико-интуитивную часть советского аттрактора. Единомыслие означало сохранение господствующего положения его этико-сенсорной части.

И, в частности, преобладающей роли спецслужб, а внутри полицейского сообщества – преобладающей роли тайной полиции над полицией обычной.

Единомыслие означало господство не столько талантливых, сколько лояльных и «приспособленных к жизни» управленцев, деятелей культуры и науки.

…участники конфликта вокруг творчества Солженицына были уже достаточно далеки и от жертв во имя социализма, и от рабского труда. Никто в действующей советской элите не рисковал лично своим благополучием или жизнью, в зависимости от тех или иных трактовок советской истории. Вся страна, – читающая и думающая ее часть, во всяком случае, – знала противоречивую правду о прошлом.

Вопрос был в том, следует ли оставлять эти противоречия, продолжать их в будущее? Это был действительно судьбоносный выбор, который в итоге решен не в пользу противоречий и, следовательно, развития страны.

«Надо не публично казнить врагов, а душить их в своих объятиях. Это элементарная истина, которую бы следовало знать тем товарищам, которые руководят литературой». Эту фразу Щелокова Брежнев подчеркнул.

Борьба вокруг высылки или «задушения Солженицына в объятиях» продолжалась четыре года! Брежнева забросали всевозможными проектами: от тюремного заключения по обвинению в государственной измене до квартиры в Москве. Еще один проект касался перспектив развития СССР в мировом контексте. Его автором был сам Солженицын.

Победила точка зрения КГБ, выраженная в «не подлежащем опубликованию» Указе Президиума Верховного Совета о лишении Солженицына советского гражданства. Довольно странная форма единомыслия, если единственную мысль нельзя даже огласить.

Вместо того, чтобы купировать негативные эффекты разномыслия, объявив его новой советской нормальностью, власть своими действиями разнесла инфекцию по всему организму советского общества.

Конфликт сторонников и противников единомыслия мог ограничиться писательской средой, что сделало бы его сравнительно безобидным: ни Солженицын, ни его главный оппонент Кочетов не пользовались особым спросом публики, в отличие от фантастов или талантливой писательской молодежи – Аксенова, Вознесенского.

Однако советская власть имела неосторожность сделать попытку принудить к единомыслию действительно широкий общественный слой – науку.

На этом фронте злодействовал заведующий отделом науки ЦК КПСС Сергей Павлович Трапезников. Избранный после долгих протестов ученых и двух провальных голосований «в академики» по отделению истории, академик Трапезников никакого отношения к науке не имел. Исторический факультет МГПИ он закончил экстерном, а позже занимался партийным руководством наукой.

Характеризуя действия Трапезникова, академик А. М. Румянцев в июле 1970 г. писал в ЦК, что обычными в руководстве наукой стали «грубые, неквалифицированные разносы, факты прямого произвола в организации научных дискуссий и определении судьбы ряда научных направлений».

В этом письме А. М. Румянцев высказал точку зрения, что «развитие социальных наук должно носить опережающий характер по отношению к текущим событиям, иначе наука не нужна. А это опережение возможно лишь при условии свободного обмена мнениями в научной среде».

В этой среде был не один Трапезников, а много трапезниковых, но больше там было румянцевых. Голос академика Румянцева был голосом большинства в данной социальной среде, а качеством этой среды определялись все перспективы развития СССР как общества и государства, и хозяйственного уклада.

Встав на сторону Трапезникова, ЦК эти перспективы закрыл или, по выражению Румянцева, «закрыл выходы из науки в политику».

Пагубность этого решения усугублялась тем, что в 1970-х гг. в СССР, по сути, не было гуманитарной науки. Ее не было уже 50 лет, начиная с отплытия из СССР «философских пароходов». Ее нужно было возрождать, а, применительно к проблемам социализма, создавать заново.

Вместо этого, социальные исследования в СССР, начиная с 1970 г., стали подпольным делом, а поскольку это было дело многих тысяч ученых и студентов, диссидентство моментально стало делом этих тысяч.

Был прерван очень важный именно для социальных наук процесс воспитания научного вкуса, отделяющего незрелое, тенденциозное от сочувственного по отношению к обществу знания, от информации, проверенной практикой или критикой.

Вместо высокого научного вкуса, характерного для свободных западных университетов, советская университетская наука оказалась зараженной своего рода инфекцией предвзятости по отношению к своему обществу: незрелому, уродливому – таким оно стало видеться молодым ученым. Но разобраться в этой уродливости, понять ее причины они не могли вследствие прямого давления властей и вследствие утраты научного вкуса самими учеными.

Об этом и о многом другом говорили на семинаре в пятницу.

Как обычно, в дискуссии обсудили ситуацию «на местах». Участники из Франции рассказали о том, как, поощряя разномыслие в эфире, правительство Макрона пытается удерживать «желтых жилетов» у экранов. Получается пока не очень, но стратегия, видимо, правильная.

Интересно, что французские отцы и дети разделились в отношении американского следа в текущих событиях во Франции. Молодежь в упор не видит то, что более старшему поколению кажется чем-то очевидным.

Запись на семинар: milutinev@rambler.ru

Об авторе: Евгений Владимирович Милютин, российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Вы можете комментировать эту и другие мои статьи в группе любителей психоистории «Зеленая Лампа» в Фейсбук. Для этого нужно присоединиться к группе.



Tags: зеленая лампа, история СССР, новый курс русской и советской истории, психоистория
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Стали партией договорных матчей

    В прошедшую субботу хоронили с группой товарищей нашего учителя Д.Н. Лебедева, многолетнего руководителя Московской городской пионерской организации…

  • "Король Лир" международной дипломатии

    "международная ситуация разительно отличается от первой холодной войны, когда высокие договаривающиеся стороны признавали наличие двух миров, и…

  • Возобновляются репетиции в Сам_ты_Чаплин

    Ну а сам спектакль? Как будет готово - так и будет готово. Процентов на 40 уже, но еще много предстоит сделать. А пока следите за новостями здесь:…

promo civil_disput august 9, 2012 18:40 114
Buy for 200 tokens
https://t.me/E_Milutin Похоже, Вы зашли в гости. Меня зовут Евгений Владимирович Милютин. Российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Имел опыт преподавательской работы в Asia Pacific Center for Security Studies…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments