civil_disput (civil_disput) wrote,
civil_disput
civil_disput

Category:

Несостоявшееся будущее. Три ошибки советской власти

42edefffb2325dd3c83c79de172985e2_w1188_h475 (2).jpg
В советской истории было три эпизода, три ошибочных выбора, которые в совокупности привели СССР к поражению. Увидеть эти ошибки в их истинном свете и оценить их последствия возможно лишь с позиций психоистории – новой науки, рассматривающей историю в качестве проекции глубинных процессов мышления, столкновения чувств и разума. В противном случае, все сказанное ниже может показаться чем-то незначительным.

Коммунистическая демократия или монополия?
«Суть спора — будем ли мы осуществлять коммунизм через рабочих или через их головы руками советских чиновников», – писала в статье «Что такое рабочая оппозиция?» Александра Михайловна Коллонтай, лидер этой оппозиции.

С конца 1919 — начала 1920 года «рабочая оппозиция» набирала сторонников и пыталась подчинить себе партийные и советские органы на периферии московской губернии, в частности, в Туле, и, к марту 1920, оформилась уже в столице: ее возглавили первый народный комиссар труда РСФСР (1917—1918) Александр Гаврилович Шляпников и наркомом государственного призрения в первом Советском правительстве (1917 – 1918), первая женщина-министр в истории, Александра Михайловна Коллонтай. Оба лидера в прошлом принадлежали к подпольной группе Елены Стасовой в Петербурге, о которой я в свое время писал, как о внутреннем ядре РСДРП. Коллонтай входила в очень узкую группу лиц, включавшую за всю историю СССР не более 50 имен, посвященных в вопросы планирования, подготовки и осуществления мировой революции. В деятельность этой группы, замыкавшейся на Ленина, не были посвящены другие номинальные советские вожди.

Таким образом, «рабочая оппозиция» была, конечно, не вполне рабочей, и далеко не только партийной оппозицией. Произошел, в моем представлении, раскол внутри тайного общества, стоявшего за партией.

Не считая Коллонтай, лидеры «рабочей оппозиции» до революции были теснее связаны с внутрироссийской РСДРП, чем с ее заграничной организацией, это были практики подпольной борьбы, особенно, Шляпников, руководивший забастовками в Петрограде в феврале 1917 г., теми забастовками, которые привели к свержению монархии. «Сейчас создалось впечатление, будто весь корень расхождений «рабочей оппозиции» с многочисленными течениями верхов заключается исключительно в различном понимании задач и роли профсоюзов. Это не верно. Расхождения глубже. …в этом споре (хотя обе стороны и отрицали «принципиально» значение вопроса) [столкнулись] по существу две исторические, непримиримые точки зрения. Единоличие — есть плоть от плоти индивидуалистического (т. е. из себя самого исходящего) мировоззрения буржуазного класса. Единоличие, т. е. оторванная от коллектива, «свободная», изолированная воля человека, проявляющаяся во всех областях — начиная от утверждения самодержавного главы государства и кончая самодержавием директора завода, — это высшая мудрость буржуазного мышления. Буржуазия не верит в силу коллектива. Она любит лишь «сколотить массу в послушное стадо» и по своей единоличной воле погонять это стадо туда, куда найдет нужным руководитель».

О диктаторских замашках Ленина кто только не писал. Выпад Коллонтай мог иметь только одного адресата. Но тут то и сложилась возможность исторического выбора. Верхи страшно боялись эту женщину после октября 1917 года. Но Коллонтай не была врагом Ленина. Напротив, она была одним из немногих близких друзей, Ленин мог ей доверять и мог доверить ей вторую коммунистическую партию.

Ленин предпочел иной путь, путь партийной монополии, а этот выбор открыл и путь к репрессиям против инакомыслящих большевиков. Это было сделано в тот момент, когда у коммунистов не было ясных представлений о «природе человека и силе движущих им мотивов, о природе общества и государства, и условий, необходимых для их укрепления и развития. О человеке, об обществе и государстве», как писал об этом идейном пробеле применительно к дореволюционной интеллигенции А. С. Изгоев. Обнаружить эти истины в условиях партийной монополии на «истину» было невозможно. Отказ от сложности истины, а истина редко бывает простой как кирпич, не приводит к комфортной золотой середине. Вместо этого, в соответствии с законом исключенного третьего, СССР сразу оказался в царстве лжи во всех трех указанных Изгоевым отношениях.

Вопрос о том, почему здоровый человек – Ленин, через год после ссоры с Коллонтай превратился в руину и умер, гораздо менее интересен. СССР так и так пошел мимо своего будущего. Отмечу также, что «андроповская линия» в советской политике уходит от Куусинена именно к Александре Михайловне. Возможно, оскорбленная дама – Истина, избрала ее орудием своей мести.

Несостоявшаяся советская Австро-Венгрия
Преобразования, которые происходили на Востоке Европы сразу после победы СССР во второй мировой войне, отличались от того, что было сделано в Советской России в результате революции. Экономика была организована на смешанной основе и представляла собой нечто совершенно невиданное (аналогии, которые проводятся с периодом нэпа в России, весьма поверхностны). Смущение и беспокойство испытывали не только сторонние наблюдатели; у самих творцов событий осознание новизны проводимого эксперимента вызывало сложные чувства. Все ведущие представители компартий — поляк Гомулка, чех Готвальд, венгр Ракоши, болгарин Димитров —говорили в своих выступлениях о «новом пути», «национальном пути» к социализму; время от времени указывалось, что это путь специфически польский, чехословацкий, венгерский и т. д. Перед советскими верхами Истина вновь приоткрыла дверь к коммунистической демократии. В первый момент со стороны СССР не последовало открытых возражений. В отдельных случаях — чехословацком, немецком, венгерском, — были проведены специальные консультации с Москвой. Советская печать публиковала некоторые новаторские высказывания руководителей коммунистических партий Восточной Европы. В отличие от Соединенных Штатов Америки, которые стремились навязать Европе свои «универсальные» ценности, советские руководители допускали, что социализм утвердится в других странах в формах, отличных от советской.

Экономист Варга был первым, кто еще в 1946 г. начал называть «демократиями нового типа» такие страны, как Польша, Болгария, Югославия, Чехословакия. Кроме того, он определял в своих работах их становление как «неизвестный до этого в истории человечества путь развития», как нечто такое, «чего ни Ленин, ни Маркс не предвидели». Он исключал их трактовку как «диктатуру пролетариата»: вместо того чтобы быть уничтоженным, старое государство подвергается перестройке, сохраняя «внешне форму парламентской демократии». Против новых тенденций в коммунистическом движении раздавались и резкие возражения, но исходили они не из Москвы, а из Белграда. Югославские коммунисты с гордостью отмечали все, что сближало их собственную победоносную борьбу с русской революцией. Одними из первых они определили сущность своего государства как «народную демократию», но, не колеблясь, расценивали эту формулу в качестве простого варианта «диктатуры пролетариата».
Сама эта идея — быть как можно более похожим на СССР, порождала некоторые трения между Белградом и руководящими группами компартий других стран, хотя в коммунистическом движении престиж югославов в ту эпоху был высок и уступал только престижу СССР. В 1945 и 1946 гг. югославы дважды ставили перед Москвой вопрос о воссоздании международного органа коммунистических партий, но Сталин выжидал, рассчитывая на успех переговоров с американцами об экономической помощи на основе признания «сфер влияния».

Хотя социалистическому лагерю отводилась роль предмостных укреплений Советского Союза, в Москве не позаботились о том, чтобы самому этому «лагерю» была придана какая-либо определенная организационная структура. Вне соглашения об Информационном бюро, заключенного между девятью партиями, не было сделано ничего сравнимого с тем, что американцы создали в Западной Европе сначала в форме «плана Маршалла», а затем в рамках Атлантического пакта. Югославы первыми решили заняться консолидацией стран восточного блока – задолго до появления Варшавского договора или СЭВ. Тито принял Димитрова в Белграде и затем лично отправился в Будапешт и Бухарест, где ему была устроена великолепная встреча. Белград предлагал также Албании войти в состав югославской федерации; между этими странами существовали тесные связи в период общей партизанской борьбы. Однако эти шаги югославов вызывали подозрительность у Сталина.

Часто задается вопрос: каковы глубинные причины конфликта между Москвой и Белградом, превратившегося в жестокую вражду?
Отвечая на этот вопрос, Джузеппе Боффа выдвинул следующую версию. Это событие — знаменитая пресс-конференция Димитрова, где речь не шла специально о Югославии. Болгарский руководитель находился в тот момент в Бухаресте; его там принимали торжественно и триумфально. Он прибыл в Румынию, чтобы подписать договор между двумя странами. На обратном пути Димитров говорил с журналистами.

«Когда вопрос созреет, а это, безусловно, будет, наши народы, страны народной демократии — Румыния, Болгария, Югославия, Албания, Чехословакия, Польша, Венгрия и Греция (заметьте, и Греция!) — решат его. Им надлежит решить, что это будет — федерация или конфедерация, когда и как она будет создана. Можно сказать, что то, что делают сейчас наши народы, в значительной мере облегчает разрешение этого вопроса в будущем». Затем он пошел и дальше. Сказал, что необходимо наладить тесное экономическое сотрудничество между этими странами, провести координацию их планов развития, осуществить между ними торговую кооперацию на интернациональном уровне, создать также таможенную унию. «Это очень сложный вопрос, — развивал свою мысль Димитров. — Но такая таможенная уния необходима для развития наших стран. Поэтому мы сознательно и смело будем готовиться к созданию этой таможенной унии с союзными странами, и она будет осуществлена».

Через несколько дней в «Правде» была дана едкая критика этой позиции: не проблематические и надуманные федерации и конфедерации, писала «Правда», не таможенные унии нужны странам Восточной Европы, а лишь программа, принятая при создании Коминформа. Сталин пригласил в Москву Димитрова и Тито. Первый прибыл в сопровождении своих товарищей Костова и Коларова. Второй, предчувствуя бурю, предпочел послать своих сотрудников Карделя, Джиласа и Бакарича. Вечером 10 февраля 1948 г. состоялась их знаменитая встреча с советскими руководителями. Разговор вел только Сталин, саркастический и гневный: югославы и болгары действуют без согласования с СССР, ставя его перед свершившимся фактом. Какие-либо попытки создать в Восточной Европе коалицию или ввести в ней единую структуру должны осуществляться только под эгидой Советского Союза, и никаким иным путем. Хотя Сталин был гораздо более резок с Димитровым, чем с югославами, он прекрасно отдавал себе отчет о реальном положении дел и понимал поэтому, что подлинным зачинщиком новой Австро-Венгрии является Белград, а не София. Переговоры, которые велись между Москвой и Белградом по экономическим и военным вопросам, были полностью приостановлены. Решение Сталина разорвать отношения с Югославией было чисто эмоциональным. Оно отбросило на 20 лет вопросы социалистической интеграции.

17 марта 1948 года пять западноевропейских государств — Бельгия, Великобритания, Люксембург, Нидерланды и Франция подписали Брюссельский пакт об экономическом и военном сотрудничестве. Ситуация напоминала югославскую тем, что Брюссельский пакт был попыткой Великобритании создать европейские интеграционные структуры на базе союзов времен первой мировой войны раньше, чем американская политическая элита сумела справиться со своими противоположными импульсами изоляционизма и интервенционизма. Представим себе реакцию Сталина, если бы Димитров не только выступил с речью по поводу возможности балканского таможенного союза когда-то в отдаленном будущем, но вместо это подписал всеобъемлющий договор с Тито о едином экономическом пространстве и совместной обороне, и, если бы к этому договору присоединилась бы, например, Австрия?

И что же? Американцы вызвали на ковер Черчилля? Прекратили экономическую помощь Франции? Созвали совещание «капиталистических» и «империалистических» партий, чтобы заклеймить участников ЗЕС как отступников от направляющей роли США в Европе? Разумеется, ничего подобного в Вашингтоне не сделали и не планировали делать. Американская дипломатия не заметила появления ЗЕС, а затем аккуратно «размыла» его функции между более широкими интеграционными механизмами: НАТО, появившимся в 1949 г. и ЕЭС, первая структура которого – Совет Европы, появилась одновременно с НАТО в 1949 г. Разумеется, США не замедлили воспользоваться ошибкой Сталина в югославском вопросе, чтобы раз за разом тыкать восточных европейцев в сталинскую диктатуру.

Проигранная выставочная война и рыночная паника
«Нужно было действительно постараться, чтобы оставить Россию без хлеба», – ехидно заметил Черчилль о Хрущеве и о его реформе сельского хозяйства. Но Евсею Либерману, счетоводу из Харькова, удалось добиться большего. Либерман оставил Советский Союз не только без хлеба, но и без второго хлеба – картофеля, а также без проката металлов, без манометров, машин, верхней одежды и обуви. К таким последствиям привела его реформа, которую в СССР окрестили «косыгинской», или «переходом на полный хозрасчет», а на Западе назвали «коммунистическим флиртом с прибылью» (журнал Time, 1965 г.). Реформа продержалась одну пятилетку, потом ее тихо свернули, но, как справедливо утверждают сторонники социалистического планового хозяйства, она это хозяйство основательно подорвала. Последствия реформы Либермана продолжали сказываться вплоть до распада СССР. Ею отчасти и объясняется этот распад.

Объективные данные статистики говорят о том, что в 1913 – 1938 гг. экономика России/СССР выросла на 857,3 процента. Этот эффект дала, прежде всего, сталинская индустриализация. Насколько успешно советская экономика конкурировала в этот период с капитализмом, позволяют судить данные о развитии стран Европы, США и Японии. Великобритания выросла всего на 17,6 % к 1913 г. Германия – на 49 %. США – на 43 %. Италия – на 95, 2 %. Япония – в 5, 5 раза, но все-таки не в 8 раз, как СССР! (Эти данные приведены в работе The Making of Strategy//Rulers, States, and War, подготовленной и опубликованной в 1994 г. коллективом авторов Университета Огайо, Лондонской школы экономики и политики, Центра европейских исследований в области безопасности имени Джорджа Маршалла, Военной академии США в Вест-Пойнте, Военно-морского колледжа США в Ньюпорте.)

Однако после 2 мировой войны ситуация стала постепенно меняться в пользу капиталистических стран. США вырвались по темпам роста вперед, а в СССР они, напротив, упали. Если ленинско-сталинское двадцатилетие дало, несмотря на последствия 1 мировой и гражданской войн, прирост более чем в 8 раз, то брежневское мирное двадцатилетие – всего на 27, 6 %.
Причем, есть обоснованные сомнения в том, что этот рост вообще был. Некоторые историки СССР считают, что при Хрущеве и Брежневе производство зерна, мяса, молока, овощей, тканей, обуви и ввод жилья упало в 2 раза, а картофеля — в 4 раза в натуральном выражении. И в этом винят и Хрущева, и Брежнева, или, на худой конец, Либермана. Приписывают им игнорирование теории марксизма и принципов сталинского подхода к экономике. Напомню, в чем состояли эти принципы.

Что производят конкретные предприятия, этот вопрос был вынесен за скобки жизни предприятия. Тем самым планирование осуществлялось в интересах всего общества – другой вопрос, насколько оно достигало этой цели. Во многом, все-таки, достигало. Телевизоры, радиоприемники, мотоциклы и модная одежда, индивидуальные квартиры с горячей водой и центральным отоплением впервые появились у простых (я хочу это подчеркнуть) советских людей именно при Сталине. План предприятию ставился в штуках и, одновременно, по себестоимости. Снижая себестоимость каждой единицы продукции, предприятие могло сэкономленные средства направить на свои нужды. Но в следующем производственном цикле план по себестоимости устанавливался на достигнутом, то есть, еще более низком уровне. Тем самым достигалось постоянное снижение цены изделия для конечного потребителя. Сталинская экономика была в общем нацелена на устранение самой категории прибыли. Это было ее достоинством, пока она конкурировала с капиталистической системой старого типа, производившей массовые однотипные и максимально дешевые товары, зарабатывая на международных рынках за счет ножниц цен между промышленными товарами и продовольствием/сырьем, производство которых еще не было индустриализовано в такой же степени, как в городской экономике.

Снижение себестоимости не позволяло производить качественные товары – это был существенный минус сталинизма в экономике. Но товары были дешевыми, а главное, и развитые капиталистические страны не могли в тот период похвастаться качественной продукцией для народа. Качество по доступной цене? – извините, это не к нам. Так могли бы сказать конкуренты Сталина в любой капиталистической стране. И у таких конкурентов Сталин легко выигрывал за счет жесткого планирования выпуска в натуральных показателях (в штуках) в масштабах всего народного хозяйства, за счет элементов нормирования потребления, за счет управленческой дисциплины, идеологии и многих других специфически советских экономических и политических условий. В том числе, и за счет жестоких наказаний за брак, пьянство, невыполнение плана. Однако все эти преимущества превратились в проклятье, когда США предложили Западу новую версию капитализма, ориентированную на производство счастья. Такой капитализм подразумевал, что желанные товары будут и дешевыми.

Выставочная война 1959 г. между СССР и США показала несостоятельность прежней советской модели. Посетители советской выставки в Нью-Йорке не увидели главного, что могло бы вызвать религиозный трепет у простого американца: великих бытовых товаров по доступной цене. Событием культурной жизни в США советская выставка не стала. Зато сами американцы добились в Москве, в Сокольниках феноменального успеха. Рядовых советских потребителей приводило в восторг буквально все, что показывали гости: телевизоры, холодильники, посудомоечные машины, газонокосилки, косметика, туфли-шпильки и «Пепси-кола». Даже сладких тортиков, как всегда, не хватило на всех, хотя, казалось бы, домашней выпечкой бог наших хозяек не обделил.

Хрущев, давший старт экспериментам Либермана, и Брежнев, осуществивший главные мероприятия реформы, несомненно, отталкивались от поражения в выставочной войне. Они хотели добиться от советских предприятий качества. Т. н. «прибыль» советского предприятия, которая считалась как разница между гарантированной государством оптовой ценой и фактической себестоимостью, стала главным оружием в битве, как казалось руководителям, за качество и разнообразие продукции.
Нерешенные ранее вопросы «о природе общества и государства, и условий, необходимых для их укрепления и развития. О человеке, об обществе и государстве» не позволили советским руководителям увидеть за деревьями леса.

А именно, что вовсе не пресловутая материальная заинтересованность рабочих Форда создавала потребительское счастье. Того, что в капиталистической экономике нового типа, помимо рабочих, есть еще высокооплачиваемые маркетологи, психологи, философы – властители дум самого Форда, они не заметили. Они не задумывались также и над теми стимулами, создаваемыми культурой, которые не позволяли Форду выглядеть плохо в глазах общества, и не задумывались над тем, что такое, собственно, культура.

Замечу, но не ради сарказма, а чтобы подчеркнуть последовательную мстительность истины, расправившейся с Лениным, предавшим своих, возможно самых верных товарищей, а затем придумавшей еще и югославов, что в югославской экономике «новшества» западного мышления стали уже привычным делом к тому моменту, когда СССР проиграл выставочную войну. Югославы не проигрывали такие войны, темпы роста их оригинальной хозяйственной системы в 1960 – 70-е гг. были сопоставимы с японскими.

Из сталинской модели удалили два элемента, которые, как показалось руководству СССР, не позволяли советским предприятиям платить так много рабочим, как это делали американцы: план по себестоимости и план по штукам. Но советские предприятия не последовали примеру американских капиталистов и рабочих, а, напротив, стали взвинчивать цены, одновременно ухудшая качество продукции. Что же именно пошло не так?

Экономистам и историкам, прежде чем отвечать на этот вопрос, следует задуматься над другим вопросом: где пошло не так, в какой среде. Каковы свойства среды, лежащей за кулисами видимой истории или экономики?

Почему, например, советская промышленность не стеснялась предлагать девушкам летние платья из сукна и шерсти? Ведь все это видели!

Задумавшись над экономическими последствиями стыда (или его отсутствия) они вместо грехов отдельных лиц смогут разглядеть огрехи мышления. Это мышление, это наше фундаментальное нечто, не выставляет себя напоказ, а, напротив, прячется за кулисами, представляет себя чем-то иным, чем оно есть на самом деле, стремится одурачить исследователя, увести его по ложному следу «очевидных фактов». Психоистория отличается от истории тем, что ведет исследователя за ее кулисы, где «живет» мышление, оставляющее в истории следы.

О принципах новой науки отдельно здесь: Психоистория как наука.

Об авторе: Евгений Владимирович Милютин, российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Вы можете комментировать эту и другие мои статьи в группе любителей психоистории «Зеленая Лампа» в Фейсбук.

Tags: зеленая лампа, история СССР, новый курс русской и советской истории, психоистория
Subscribe
promo civil_disput august 9, 2012 18:40 114
Buy for 200 tokens
https://t.me/E_Milutin Похоже, Вы зашли в гости. Меня зовут Евгений Владимирович Милютин. Российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Имел опыт преподавательской работы в Asia Pacific Center for Security Studies…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments