civil_disput (civil_disput) wrote,
civil_disput
civil_disput

Categories:

УНИВЕРСИТЕТ И ГОСУДАРСТВО: ИДЕЯ ЗАПАДНОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ

бертильон

Перед Пасхой я выступил с такой лекцией в А/Б "Рождественка".
Привожу текст с некоторыми сокращениями, опустив философскую часть.

В 1607 г. английский земельный инспектор Джон Норден был озабочен практической задачей. Он продавал свои услуги по составлению кадастровых карт. Вот как сформулированы достоинства чертежа. «Чертёж, верно отображающий истину, так живописует образ поместья, каждого уголка и каждой части его, что лорд, сидящий в своём кресле, кинув на него быстрый взгляд, может знать, что он имеет, где и как это располагается, для чего нужно целое и каждая деталь».
Первое, что бросается в глаза в практике модернизации, это страсть к измерениям самого разного рода, от измерений земли до измерений доходов, от системы Альфонса Бертильона, измерявшей физические параметры преступников, до системы Фредерика Тейлора, применившего бертильонаж к исследованию движений фабричных рабочих.
И в центре этой системы видится образ лорда, обозревающего свое тщательно измеренное поместье.
Или, если учесть, что лорды оказались преимущественно за бортом Модерна или даже, как принц Энгиенский, строили заговоры против него, то фигура мажордома, завладевшего поместьем и стремящегося выжать максимум пользы из каждого закоулка.
Вспомним достаточно туманное указание Гегеля: становится то, что уже есть в начале. Федор Иванович Успенский пишет в «Истории Византийской империи», что европейское начало, начало европейского гештальта, есть коммендация, то есть практика закабаления. Интересно, что традиция рекомендаций, устных или письменных, восходит к этому слову. Например, в одном из распоряжений Карла Великого можно найти следующее: «Каждый имеет право после смерти своего господина рекомендовать себя другому». Или еще: «Всем дозволяется держать в коммендации свободных людей». Модернизация не устраняет коммендацию свободных людей, напротив, она совершенствует методы такой коммендации. Скажем, система Тейлора рекомендует хозяевам предприятий требовать от рабочих совершать столько движений в течение рабочего дня, сколько они физически способны делать без риска умереть прямо на рабочем месте.
В России модернизация осуществлялась преимущественно, за вычетом некоторых кратковременных исключений, вроде стахановского движения, в рамках иной парадигмы, которая предусматривала ограничение практики индивидуального закабаления и, в частности, сохранение общины, общинных форм жизни в широком смысле, чему европейский модерн, напротив, был враждебен, но российскую парадигму мы рассмотрим отдельно в дальнейшем.
На Западе система Тейлора была со временем заменена менее жесткими концепциями управления. Необходимость в ней отпала с появлением конвейера Форда, затем возникла школа планирования, позже настал час кейнсианства, еще позже – монетаризма. Однако коммендация как ядро идеи модернизации все же сохранилось на Западе и до наших дней, с той разницей, что сегодня это преимущественно финансовая, долговая коммендация.
Помимо мифа об освобождении человека, существует также миф об уютной бюргерской жизни в какой-нибудь маленькой европейской стране. Это не совсем миф, конечно, но и не суть Модерна. Такая уютная бюргерская жизнь, на самом деле, была возможна в тех уголках Европы, которые не в первую очередь подвергались модернизации и еще какое-то время наслаждались колониальным прошлым. Модерн враждебен такой жизни в принципе, несовместим с нею. И не Модерн, а уют в большинстве случаев был вынужден отступить. Английские ткацкие фабрики не назовешь уютными заведениями, но Британия Диккенса лишь прообраз будущего применения принципов модернизации в Америке. Конечно, уютная бюргерская жизнь не создала бы такую Америку, о которой адмирал Ямамото сказал в 1941 году: «Америка за день производит больше, чем Япония потребляет за год». Заметим, что на тот момент Америка еще не оправилась до конца от Великой депрессии. Разумеется, «тихие» бюргеры не смогли бы создать экономический механизм таких гигантских масштабов. Его создавали Тейлор, Форд, а позже, с приходом Рузвельта, – Университет и Государство.
Еще один аспект модернизации развеивает очередной миф. Миф о государстве, которое не вмешивается в частную жизнь. Ничего подобного в Европе эпохи Модерна мы не видим. Напротив, это вмешательство возрастает именно потому, что жизнь индивидуума становится частной, она более не опосредована общиной, цехом, корпорацией, церковью, а государство становится единственной организованной силой в обществе. Теперь государство и университет напрямую формируют частное мышление, они составляют экономические планы, в соответствии с которыми живут частные бизнесы, и, где-то больше, а где-то меньше, нормируют также и художественное творчество.
При этом Университет и Государство руководствуются некой мечтой, Утопией.
Утопия – дело хорошее. Как заметил Оскар Уайлд, «на карту мира, на которой нет Утопии, не стоит даже смотреть – на ней нет единственной страны, где всегда обитает человечность». Но когда утопическая мечта насаждается правящей властью, пренебрегающей демократией, попирающей гражданские права, когда государственная власть использует самые необузданные средства для ее достижения, тогда искажается образ самой утопии.
Что же представляет собой Утопия модернистов? По мнению Джеймса Скотта, это наиболее мощная (можно даже сказать, чрезмерно мускулистая) версия уверенности в научно-техническом прогрессе, которая связана с индустриализацией в Западной Европе и в Северной Америке приблизительно с 1830 г. до Первой мировой войны. Высокий модернизм вполне уверен в вечном прогрессе, связанном с развитием научно-технического знания, расширением производства, рациональным устройством общества, возрастающим удовлетворением человеческих потребностей, и, не в последнюю очередь, с возрастающим контролем над природой (включая человеческую природу), обязанным научному пониманию естественных законов. Высокий модернизм есть, таким образом, особая, подчеркнутая уверенность в перспективах применения технического и научного прогресса — обычно при посредстве государства — в каждой области человеческой деятельности.
Есть такой довольно презрительный термин: «науковерие». Я бы сказал, что европейский модернизм это не столько наука (суть науки как раз и состоит в том, что она постоянно уточняет себя и критикует), сколько безаппеляционная вера в науку людей, от науки далеких. Людей, которые не столько интересуются запусками ракет как таковыми, сколько желали бы их запускать непременно к съезду партии или чтобы обогнать русских, или с какими-то иными, возможно, утилитарными, но не научными целями.
Науковерие мне представляется правильным словом.
Гегель писал о христианстве, что оно позитивно, то есть утверждает себя, не содержит элемента критики, самоанализа.
Точно так же и модернизм позитивен, утверждает себя, не допуская возражений. Модернизаторы не склонны, в частности, к тому, чтобы прислушиваться к процессам в обществах, они выдвигают требования к обществам – это, во всяком случае, относится к периоду до конца второй мировой войны, когда идеи модернизма начинают сталкиваться с серьезной интеллектуальной оппозицией, прежде всего, в Европе, в меньшей степени в США и СССР, где пост-модерн несколько задержался.
Поскольку примеры такого рода из советской истории нам слишком хорошо известны, я приведу другой пример. Его приводит и Джеймс Скотт. Вальтер Ратенау, глава немецкой корпорации AEG и сын ее основателя может быть назван одним из отцов европейской модернизации. Тейлор, о котором я упоминал ранее, не слишком годится на эту роль, поскольку он американец. Но интересно, что Тейлор в своих стремлениях получить идеально работящего фабричного рабочего лишь повторил то, что чуть ранее и независимо от него придумали немцы из «Института кайзера Вильгельма по физиологии работы», и то, что Вальтер Ратенау пытался внедрить в практику управления промышленностью всей Германии в годы первой мировой войны, когда он руководил всеми военными поставками. Это идея промышленных армий, состоящих из стандартизированных человеко-единиц, совершающих единообразные движения под руководством физиологов Института кайзера Вильгельма.
Хочется воскликнуть словами современника Ратенау, героя пьесы Л. Толстого «Плоды просвещения»: как же мы далеки еще от Европы!
Лев Троцкий в ходе дискуссии о профсоюзах (1920 – 1921) повторит некоторые идеи Ратенау, однако, они не будут в итоге приняты РКП (б), а советская модернизация пойдет скорее в русле идей Генри Форда – более актуальных к тому моменту и не столь людоедских.
Утопический и положительный характер – в гегелевском смысле слова – европейской модернизации, а также ее науковерие склоняют меня отнести ее истоки скорее к религии, чем к науке.
Каким бы неожиданным не показался этот вывод, он полностью согласуется с тем фактом, что европейцы и не могли опираться в своих социальных преобразованиях на науки об обществе – все они формировались на рубеже XIX – XX вв., но принципы модернизма к этому времени уже сложились, обрели законченные формы традиции.
Эти принципы отражают жесткую конструкцию европейских обществ, возникших в условиях нехватки ресурсов потребления, где недопустима вариативность поведения – отсюда и особая роль различных формальных нормирующих систем. В противоречии с известным мнением и ожиданиями модернизаторов, европейский Модерн не сложился ни как царство свободы, ни как город мастеров, ни как союз творца и ученого. Напротив, при всей утилитарной важности европейской науки, или либеральных и социалистических идей освобождения, ни эти идеи, ни эта наука в Европе не привели к прорывам такого масштаба, какие были достигнуты в России или США – обществах, испытавших влияние европейского модерна, но устроенных иначе. Скорее, Европа в эпоху Модерна сложилась как триумвират бухгалтера, юриста и бюрократа, то есть таких сфер современной деятельности, где нормирование выведено на первый план, а творчество почти недопустимо. Достигнув законченных форм, гештальт модернизации в Европе уступает лидерство двум силам, воспринимавшимся в момент зарождения Модерна скорее как силы маргинальные, нежели как будущие лидеры мира – Новому Свету и России, где, возможно, в силу их большего ресурсного, климатического, биологического разнообразия исторически оказался допустимым и более широкий набор вариантов человеческого поведения. Недостаток социального разнообразия предопределил деградацию Европы как политической и экономической системы.

в ходе дискуссии участники семинара отмечали, мягко говоря, "странное" поведение Европы. Европейцы где-то глупят, а в чем-то врут, они постоянно нуждаются в чем-то внешнем, от военной помощи Америки до газа из России, потребители в Европе нуждаются в кредитовании, ее политики согласны на роль статистов, ее население требует, чтобы его оставили в покое, ее элиты не ставят перед обществами положительные цели.
Все это вместе взятое и называется деградацией, дряхлением социо-культурной системы.
Tags: мы и варвары, университет и государство
Subscribe

  • Материалист и Сущее

    Бытие не есть сущее. Смысл этого утверждения, как и смысл истории, никогда не будет понят материалистом, рассматривающим реальность сквозь пыльное…

  • Гуманитарии – на выход!

    Сначала преподавание философии за деньги государства хотели устранить в Японии. И вот новая инициатива, более радикальная. Президент Бразилии Жаир…

  • Заряд бодрости и веселья

    В Госдуму внесли законопроект о возврате сезонных переводов времени. Предполагается, что это положительным образом отразится на здоровье россиян, и…

promo civil_disput august 9, 2012 18:40 114
Buy for 200 tokens
https://t.me/E_Milutin Похоже, Вы зашли в гости. Меня зовут Евгений Владимирович Милютин. Российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Имел опыт преподавательской работы в Asia Pacific Center for Security Studies…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments